... "Не доставайся ж, матушка,
неприятелям". И потому, если мое свидетельство может что-нибудь прибавить к
показаниям историков 12-го года, считаю долгом засвидетельствовать, что
пожар московский был просто следствием народного побуждения. Тогдашний
градоначальник Растопчин, отгадав это побуждение, не только не мешал, но
даже содействовал ему, - вот что надобно еще прибавить. Кому принадлежит
честь этого подвига - судите сами.
Высокое и трудное бремя нес тогда Растопчин. Надо было в одно время
поддерживать пламенное усердие к делу общему, ослаблять уныние, возбуждаемое
вестями о скором нашествии неприятеля, и усмирять народные порывы. Редки,
однако ж, были случаи вмешательства черни. Видны были кое-где грязные лица,
которые заглядывали в повозки, отъезжавшие из Москвы, и провожали
удалявшихся именем изменников... В то же время оставшиеся в столице, большею
частью отцы семейств, старики, женщины и дети и торгующий класс, покидали
стены ее, хотя не без тревоги, однако ж, безопасно.
Для исполнения своих благоразумных видов градоначальник бросал каждый
день в пищу народу свои животрепещущие послания, столько известные, и народ,
с жадностью хватая их, не только успокаивался, но и обращал свои помыслы к
благому - защите города. Вскоре, однако ж, представилась жертва сама собою.
Безрассудный В[ерещагин], сын купца, отмеченный молвою как изменник, был
обхвачен буйством толпы и заплатил жизнью за свой поступок{391}. Накануне
видел я В[ерещагина] в кофейной на Никольской, тогдашнем фойе всех
политических и не политических новостей. Можно вообразить, что я чувствовал,
узнав на другой день об его участи.
Между тем как дядька мой устраивал дорожные сборы, поехал я за город, к
Филям и на Поклонную гору, куда народ стекался смотреть на пленных
французов, взятых в деле бородинском. Солнце уж западало, но, далеко не
доходя до земной черты, скрывалось в туманном горизонте, который образовали
жар и пыль, поднятые тревожною жизнью города и еще более тревожною жизнью
между городом и отступающим войском...