... За ним в телеге тряслись
человек пять солдат в различных положениях. Один, с подвязанной какой-то
веревочкой рукой, с шинелью внакидку на весьма грязной рубахе, хотя худой и
бледный, сидел бодро в середине телеги и взялся было за шапку, увидав
офицера, но потом, вспомнив, верно, что он раненый, сделал вид, что он
только хотел почесать голову. Другой, рядом с ним, лежал на самом дне
повозки; видны были только две исхудалые руки, которыми он держался за
грядки повозки, и поднятые колени, как мочалы мотавшиеся в разные стороны.
Третий, с опухшим лицом и обвязанной головой, на которой сверху торчала
солдатская шапка, сидел сбоку, спустив ноги к колесу, и, облокотившись
руками на колени, дремал, казалось. К нему-то и обратился проезжий офицер.
- Должников! - крикнул он.
- Я-о,- отвечал солдат, открывая глаза и снимая фуражку, таким густым
и отрывистым басом, как будто человек двадцать солдат крикнули вместе.
- Когда ты ранен, братец?
Оловянные, заплывшие глаза солдата оживились: он, видимо, узнал своего
офицера.
- Здравия желаем, вашбородие! - тем же отрывистым басом крикнул он.
- Где нынче полк стоит?
- В Сивастополе стояли; в середу переходить хотели, вашбородие!
- Куда?
- Неизвестно... должно, на Сиверную, вашбородие! Нынче, вашбородие,-
прибавил он протяжным голосом и надевая шапку,- уже скрость палить стал,
все больше с бомбов, ажно в бухту доносит; нынче так бьет, что бяда ажно...
Дальше нельзя было слышать, что говорил солдат; но по выражению его
лица и позы видно было, что он, с некоторой злобой страдающего человека,
говорил вещи неутешительные.
Проезжий офицер, поручик Козельцов, был офицер недюжинный. Он был не
из тех, которые живут так-то и делают то-то, а не делают того-то потому,
что так живут и делают другие: он делал все, что ему хотелось, а другие уже
делали то же самое и были уверены, что это хорошо. Его натура была дово..
|
