... Только усевшись здесь, в этой старой вышке, где догорает моя
лампада, после дум во тьме одиноких ночей, я приучил себя глядеть на все
мое прошлое как на те блудящие огоньки, мерцающие порою над кладбищем и
болотом, которые видны из моей кельи. Поздно вижу я, что искал света и
тепла там, где только был один заводящий в трясину блеск, и что вместо
полной чаши, которую я хотел выпить, я "вкушая вкусил мало меду и се аз
умираю".
Но начнем ab ovo {с начала (лат.)}, если не с самой колыбели, то хоть
с той поры, как я себя помню. Это тоже в своем роде момент довольно
оригинальный и, вероятно, не совсем такой, какой сберегся у каждого для
первого воспоминания.
Я в первый раз сознал свою индивидуальность с довольно возвышенной
точки: я держался обеими руками за нижнюю планку рамы и висел над тротуаром
за окном пятого этажа.
Случай этот был некогда предметом больших толков одного
густонаселенного польского города, где тогда стоял кавалерийский полк,
которым командовал мой отец; руки мои ослабели и готовы были выпустить
раму, вдруг меня за них кто-то схватил и втянул в комнату.
Для моих родных и домашних навсегда осталось тайною: как я очутился за
окном. Прислуга, смотрению которой я был поручен, уверяла, что меня сманул
и вытянул за окно бес; отец мой уверял, что виною всему мое фантазерство и
распущенность, за которые моя мать терпела вечные гонения; а мать... она
ничего не говорила и только плакала надо мною и шептала:
- Что такое делается в твоем маленьком сердчишке и в твоей головенке?
Но все это уже было, разумеется, после, а я буду последователен в этом
рассказе.
Я вылез за окно и повис на подоконнике, когда родителей моих не было
дома, - и оттого доставленный мною им сюрприз имел сугубый эффект:
возвращаясь домой в открытой коляске, они при повороте в свою улицу увидали
массу народа, с ужасом глядевшую на дом, в котором мы жили, - и, взглянув
сами по направлению, куда смотрели другие, увидали меня висящего на высоте
восьми сажен и готового ежеминутно оборваться и упасть на тротуарные плиты...
|
