Своеначальный, жадный ум, — Как пламень, русский ум опасен Так он неудержим, так ясен, Так весел он — и так угрюм.
Подобный стрелке неуклонной, Он видит полюс в зыбь и муть, Он в жизнь от грезы отвлеченной Пугливой воле кажет путь.
Как чрез туманы взор орлиный Обслеживает прах долины, Он здраво мыслит о земле, В мистической купаясь мгле. 1890
Любовь
Мы — два грозой зажженные ствола, Два пламени полуночного бора; Мы — два в ночи летящих метеора, Одной судьбы двужалая стрела!
Мы — два коня, чьи держит удила Одна рука, — одна язвит их шпора; Два ока мы единственного взора, Мечты одной два трепетных крыла.
Мы — двух теней скорбящая чета Над мрамором божественного гроба, Где древняя почиет Красота.
Единых тайн двугласные уста, Себе самим мы — Сфинкс единый оба. Мы — две руки единого креста. 1901
Дух
Над бездной ночи Дух, горя, Миры водил Любви кормилом; Мой дух, ширяясь и паря, Летал во сретенье светилам. И бездне — бездной отвечал; И твердь держал безбрежным лоном; И разгорался, и звучал С огнеоружным легионом. Любовь, как атом огневой, Его в пожар миров метнула; В нем на себя Она взглянула — И в Ней узнал он пламень свой. <1902>
Долина – Храм
Звезда зажглась над сизой пеленой Вечерних гор. Стран утренних вершины Встают, в снегах, убелены луной. Колокола поют на дне долины.
Отгулы полногласны. Мглой дыша, Тускнеет луг. Священный сумрак веет. И дольняя звучащая душа, И тишина высот — благоговеет. 1904
Осень
Чтo лист упавший — дар червонный; Чтo взгляд окрест — багряный стих… А над парчою похоронной Так облик смерти ясно-тих.
Так в золотой пыли заката Отрадно изнывает даль; И гор согласных так крылата Голуботусклая печаль.
И месяц белый расцветает На тверди призрачной — так чист!.. И, как молитва, отлетает С немых дерев горящий лист… 1905
Нищ и светел
Млея в сумеречной лени, бледный день Миру томный свет оставил, отнял тень.
И зачем-то загорались огоньки, И текли куда-то искорки реки.
И текли навстречу люди мне, текли... Я вблизи тебя искал, ловил вдали.
Вспоминал: ты в околдованном саду... Но твой облик был со мной, в моем бреду.
Но твой голос мне звенел — манил, звеня... Люди встречные глядели на меня.
И не знал я: потерял иль раздарил? Словно клад свой в мире светлом растворил,
Растворил свою жемчужину любви... На меня посмейтесь, дальние мои!
Нищ и светел, прохожу я и пою, — Отдаю вам светлость щедрую мою. 20 сентября 1906
Печать
Неизгладимая печать На два чела легла. И двум — один удел: молчать О том, что ночь спряла. Что из ночей одна спряла. Спряла и распряла.
Двоих сопряг одним ярмом Водырь глухонемой, Двоих клеймил одним клеймом И метил знаком: Мой.
...
Над дверями висели старые итальянские полотна, слащавые, как карамельные
обертки: дети с янтарными телами обнимают курчавых ягнят. Арка, отделявшая
альков от остальной части комнаты, отличалась известной пышностью; колонны с
каннелюрами {каннелюры - вертикальные желобки на стволе колонны.}
поддерживали свод, увитый резной листвой, все это покрывала бледная и
скромная позолота, словно то был алтарь. На столе работы XVIII века стояла
раскрашенная статуэтка святого Георгия, копытами своего коня попирающего
мавров; а в глубине виднелась кровать - величественное ложе, настоящий
семейный памятник. Старинные кресла с выгнутыми ручками, обитые красным
бархатом, протертым местами до основы, стояли вперемежку с соломенными
стульями и жалким умывальником. "Ах, эта нищета!" - опять подумал старший в
роде Фебреров. Старинный родовой особняк с прекрасными большими окнами без
стекол, с гостиными, полными гобеленов, но без ковров на полу, с благородной
мебелью, перемешанной с самыми дешевыми вещами, казался ему обнищавшим
принцем, который все еще щеголяет в роскошной мантии и сверкающей короне, но
ходит при этом босиком и без белья.
Да и сам он был подобен этому замку, внушительному и опустевшему
ковчегу, который в прежние времена охранял славу и богатство его предков.
Одни из них были купцами, другие воинами, и все они были мореплавателями.
Герб Фебреров развевался когда-то на вымпелах и флагах более чем
полусотни парусных судов, самых лучших во всем майоркинском флоте.
Погрузившись в Пуэрто-Пи, они отправлялись продавать местное оливковое масло
в Александрию; в портах Малой Азии принимали на борт восточные пряности,
шелка и благовония; торговали с Венецией, Пизой и Генуей или, огибая
Геркулесовы Столбы {старинное название Гибралтара}, исчезали в туманах
северных морей, перевозя во Фландрию или Ганзейские республики фаянсовые
изделия валенсианских морисков {мориск - мавр, перешедший в христианство},
известные иностранцам под названием майолики, намекавшим на их майоркинское
происхождение...
