«Два маяка»

    1
   "Снова тучи надо мною собралися в тишине", — записывает Пушкин в свою черновую тетрадь 1828-го года, томимый тягостным "предчувствием"... "Может быть, еще спасенный, снова пристань я найду"... Найти прочную пристань дано ему не было; но когда тучи сгущались до потемок и душа его омрачалась до ночи, зажигались перед ним два маяка: один — близкий, светящийся ровным, постоянным светом; другой — далекий, как будто и нездешний, то робко теплящийся и надолго вовсе исчезающий, то вдруг вспыхивающий на одно только мгновение, как дальняя молния, как меч херувимский у дверей запретного рая.
   Первым маяком было "непостижимое виденье" Красоты, когда-то однажды — и на всю жизнь — воссиявшее в душе поэта. Другим — его вера в святость, в действительность святой жизни избранных людей, скрывшихся от мира "в соседство Бога". Вера эта утверждала и бытие Бога, но не непосредственно и не в силу собственного опыта, а через посредство, опыт и ручательство святых людей, живущих с Богом и в Боге. Существенная, не мечтательная, не мнимая правда такой жизни и была предметом этой веры поэта, светом его другого маяка.

    2
   Видение Красоты, открывшейся Пушкину, было столь же "непостижимо уму", как и то видение, от которого "сгорел душою" его Бедный Рыцарь, — хотя оно и не сжигало души, как слишком близкое солнце, а оживляло ее, как солнце весеннее. Непостижны были существо, происхождение, смысл его: ведь дело шло не о художнической чувствительности к тому, что красиво, и не об отвлеченном понятии Прекрасного, занимающем философа. Особенно непостижимо было то, что оно не связывалось ни с каким определенным образом, напечатлевшимся в воспоминании. Нет, оно не было похоже на видение молчаливого рыцаря, чью тайну поэт выдал было обмолвкой: "путешествуя в Женеву, он увидел у креста на пути Марию Деву, Матерь Господа Христа". Оно не воспроизводило в душе поэта и явления какой-либо встреченной им в жизни женщины, показавшейся ему воплощением его идеала. Напротив, даже изображая "красавицу", его всецело пленившую, предмет его пламенных вожделений, он невольно различает от ее вожделенной вещественности как бы другое, из нее лучащееся и не облекающее начало ("она покоится стыдливо в красе торжественной своей"), — начало "высшее мира и страстей", ту "святыню Красоты", перед которой даже любовник, поспешающий на условленное свидание, вдруг останавливается и "благоговеет богомольно". Так в гомеровском гимне к Деметре сказано о явлении богини: "ее обвевала Красота".
   Что такое это начало по существу, оставалось загадкой; но его живое присутствие в мире, "обвевающее" мир, как бы ручалось за общий смысл бытия. Маяком служило оно в сумерках сомнений и для "Гамлета"-Баратынского. Это чувствованье — совсем не то, что разумеет Ницше, говоря: "только как эстетический феномен жизнь и мир навеки оправданы".